После духоты и давки в метро я попадаю на улицу, где царит почти такая же давка. Вечерние покупатели тащат горы товаров, дешево распродаваемых после Рождества. Уличные музыканты и артисты настолько бездарны, что мне хочется нагнуться и переключить их кассовые автоматы с приема денег на выдачу.

– Какой же ты злобный негодяй! – говорит «Карен». Я согласно киваю.

Издали заметив человека с большими плакатами на спине и груди, я решаю не обращать на него внимания. Но, пройдя несколько шагов, не удерживаюсь и смотрю. Несмотря на страшную жару, он в черном костюме, глаза кротко потуплены, лицо бледное, как слизняк, – Господу не угодны все эти фокусы с пигментацией. Среди толпы, одетой в яркие легкие одежды, он похож на миссионера девятнадцатого века, заблудившегося на африканском базаре. Я уже видел этого человека, с теми же плакатами, на которых написано:

Покайтесь, грешники!

Судный день близок!

«Близок!» Тридцать три года прошло, а он только лишь близок! Понятно, почему он прячет глаза. Черт его знает, что творится в этой башке – небось каждое утро в десятитысячный раз говорит себе: «Сегодня?» Это уже не вера, это паралич.

Я некоторое время стою, наблюдая за ним. Он медленно прохаживается взад и вперед по одному и тому же месту, останавливаясь, когда напор идущих навстречу пешеходов становится слишком сильным. Большинство его не замечает, но я вижу, как какой-то подросток нарочно сталкивается с ним, грубо оттирая плечом, и испытываю укол постыдного удовольствия.

У меня нет причин ненавидеть этого человека. Их очень много, провозвестников Царства Христова, – от покорных идиотов до оборотистых пройдох, от блаженных аквариумистов до террористов, готовящих геноцид. Дети Бездны не ходят по улицам, обвешанные плакатами, а этого заводного манекена нелепо обвинять в гибели Карен.

И все-таки, уходя, я не могу отделаться от сладостного видения его лица, превращенного в кровавое месиво.